Вселенская
справедливость

Пролог

Над планетой горел закат, которого никто не должен был увидеть.

Планета горела сама. Дым от её атмосферы поднимался в космос такими правильными, почти ленивыми спиралями, что казалось — её кто-то поджёг аккуратно, по расчерченным линиям, не торопясь, с удовольствием. Так жгут старые письма, когда больше не хочется помнить, что в них было написано. Лениво. Неотвратимо.

Хэммер Эрч стоял у панорамного окна и смотрел.

Он не делал ничего. Не отдавал приказов, не поправлял бороду, не разглядывал показания на парящих проекциях у плеча. Просто стоял и смотрел, как внизу гибнет мир, в который он вложил четверть своей жизни. Или половину. Или всю. Смотря с какой жизни считать — с нынешней, с прошлой или с одной из тех, что были до неё. Эрч сбился со счёта примерно на двухсотой.

Отражение в стекле показывало ему уставшего старика с татуировкой-пламенем у левого виска и кисточкой на бороде. Старик щекотал нервы, как всегда, сейчас самому себе. Старику это было нужно, чтобы не начинать рыдать как мальчишка. Потому что пускать слезу сейчас было нельзя — это значило бы признать, что Регула снова обвёл их вокруг пальца. А Эрч не любил признавать, что его обманули. Особенно в двести-какой-то раз.

А ещё отражение показывало, что он в рубке не один.

Позади него, у дальней стены, стояла фигура. Высокая. Прямая. Без оружия — во всяком случае, без оружия, которое можно было бы увидеть. Свет от горящей планеты ложился на её плечи ровным тёплым пятном, как на плечи человека, которому всё равно, кто и откуда его сейчас увидит. Большие зелёные глаза, отражающие огонь снизу. Сафирские глаза.

— Ты знаешь, что я сейчас скажу, — произнёс Эрч, не оборачиваясь. — Скажу — и ты ответишь то же, что отвечал в прошлый раз. И в позапрошлый. И ещё во сколько-то прошлых, которые я уже не считаю. Потому что считать их — это значит признать, что их было много. А я так и не привык к этой мысли, отец.

Фигура за спиной молчала.

— Мэри говорила. Говорила все последние месяцы. Сегодня утром снова. «Хэммер, — говорила она мне, — мы это делали. Мы это делали столько раз, что я уже не помню, как звала тебя в первый. И каждый раз выходит одно и то же». А я отвечал ей, как отвечал всегда: «В этот раз у нас получится по-другому». И она смотрела на меня так, будто ей хочется меня ударить. И я понимал, что ей действительно хочется. И я понимал, что она права.

Внизу, на гибнущей планете, лопнуло что-то большое. Вспышка была такой силы, что на мгновение в рубке стало светло как днём. Эрч прищурился. Отражение в стекле тоже прищурилось — но только одно. Фигура за спиной не шевельнулась.

— Я думал, что в этот раз удержу тебя. Я правда так думал, отец. Я говорил себе: ну хорошо, он упрямый, он честный, он не умеет уступать — но ведь это же мой отец. Я точно знаю, как тебя взять. Я точно знаю, какие слова сказать. И знаешь, что самое смешное? Я действительно их знал. Все до одного. Я их произносил. И ты их слышал. И всё равно — вот. Внизу. Горит.

Он повернул голову. Чуть-чуть. Краем глаза — чтобы увидеть отражение второго лица в стекле, но не оборачиваться.

— Мама тоже говорила. Она сказала мне три дня назад: «Не начинай снова. В этот раз — не начинай». Я ответил ей, что поздно. А она знаешь что мне сказала? Сказала: «Поздно — это не отговорка. Поздно — это просто повод продолжать делать то, что уже не имеет смысла». И улыбнулась. Она улыбается, когда говорит страшные вещи, ты замечал? Мама всегда так делала. И я снова её не послушал.

Фигура наконец шевельнулась. Едва заметно — плечо качнулось, как у человека, который собирается что-то сказать, но передумал.

— Я тебя слышу, — сказал Эрч. — Я тебя всегда слышу. Я слышу тебя лучше, чем себя. Может, потому что ты — первая половина того, из чего я сделан. А может, потому что я уже давно не помню, где ты заканчиваешься, а где я начинаюсь. Знаешь, когда крутишься достаточно долго — перестаёшь различать стороны. Где лево, а где право. Где сын, а где отец. Где спасение, а где гибель. Где Регула — а где мы.

Он замолчал. За стеклом догорала планета. Спирали дыма уже не поднимались — просто висели в пустоте, как распущенные волосы в воде. Красиво. Абсолютно мёртвая, совершенная красота.

Что-то ярко вспыхнуло у самого горизонта. Не лопнуло — а именно вспыхнуло, ровно и широко, как кто-то открыл огромную белую дверь там, где её быть не должно. И от этой двери в их сторону пошла волна. Пока ещё далёкая. Пока ещё медленная — на расстоянии всё кажется медленным. Но Эрч смотрел на её движение и видел, что считать осталось недолго. Не часы. Минуты.

— Регула, — произнёс он тихо. — Сволочь.

Сказал — и засмеялся. Коротко, будто горло прочистил. Засмеялся не зло, не отчаянно — а так, как смеются, когда понимают: всё это время они спорили, кто кого переиграет, а тот, кто играл по-настоящему, сидел за совсем другим столом и просто ждал, пока фигурки сами расставятся.

— Двести с лишним раз, — сказал Эрч стеклу. — Двести с лишним раз я думал, что разгадал его. Учил Мэри: смотри, вот эта развилка, вот здесь надо иначе. Сидел с Кровавой и расписывал ей ходы — ходы, которые мы уже знаем наизусть. Считал, что хитрее. Считал, что в этот раз — мы. А он, наверное, и не считал вовсе. Он просто смотрел. И смеялся. Как смеются, когда любимая игрушка снова делает то же самое движение.

Волна за стеклом росла. Уже не белая — оранжевая по краям, прозрачная в середине, с какими-то длинными, почти живыми протуберанцами, которые медленно, плавно расплёскивались в стороны, будто щупальца, пробующие пустоту. Красиво. Опять красиво. У Регулы всё всегда было красиво — это, наверное, и было самое обидное.

— Ты не бойся, — сказал Эрч, не оборачиваясь. — Ничего не успеть. Капсул нет, Борис далеко, сам ты не уйдёшь — ты в эту сторону никогда не уходил, отец. Так что просто постой со мной. Это, в общем-то, тоже неплохо. Я тысячу раз представлял, как мы с тобой будем стоять рядом и молчать, и каждый раз получалось чёрт знает что. А вот сейчас — ровно так, как я хотел. Молчим.

Он улыбнулся отражению.

— Вот видишь. Иногда Регула проигрывает в мелочах.

Фигура за спиной шевельнулась снова. И в этот раз Эрч развернулся. Полностью.

Они стояли друг напротив друга. Сын — измученный, бородатый, с пламенной татуировкой у виска. И тот, к кому он обращался «отец» — высокий, прямой, с большими зелёными глазами, отражавшими то, что приближалось снаружи. Лицо его оставалось в тени. Только эти глаза — спокойные, ничего не выражающие, ни ярости, ни прощения.

Эрч долго смотрел в эти глаза. Губы у него дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но не нашёл сил.

— Мама была права, — сказал он. — В этот раз не стоило начинать.

Он произнёс одно слово. Одно имя. Тихо, почти шёпотом — так говорят с детьми, когда пытаются их не разбудить.

Свет в рубке погас.

Внизу догорала планета, которой не должно было быть.

И где-то очень далеко, в совершенно другой части совершенно другой Вселенной, вечно юный бог по имени Регула опускал руку с фигуркой на доску — и переставлял её на одну клетку назад. Туда, откуда всё начнётся снова.